Любое несчастье неслучайно.

В жизни случается много такого, чего исправить нельзя. С этим приходится просто жить. Беда в том, что мы не позволяем себе делать то единственное, что необходимо, когда наша жизнь вдруг переворачивается вверх дном: позволить себе горевать. Беда в том, что мы вместо того, чтобы горевать вместе с человеком, которого постигло несчастье, – даем ему советы, отделываемся общими фразами и не находимся рядом, пишет Тим Лоуренс (перевод Анны Барабаш).

Этот разговор дался мне очень нелегко. Я был потрясен. Хотя я миллион раз сталкивался с таким, но каждый раз подобные разговоры выбивают меня из колеи.

Мужчина рассказывает мне о женщине, своей знакомой. Она попала в автокатастрофу. В одночасье жизнь ее разбилась вдребезги. Она почти все время испытывает боль, ноги ее парализованы, со многими надеждами пришлось расстаться.

Он рассказывает, какой глупой, бестолковой она была до случившегося с ней несчастья. Но, говорит он, после аварии в ее жизни произошли перемены к лучшему. И сейчас она живет просто прекрасно.

И наконец он произносит эти слова. Слова, которые можно приравнять к эмоциональному, духовному, психологическому насилию.

Он говорит: «Не бывает ничего случайного. Это должно было с ней произойти. Для ее же духовного, личностного роста».

Какая же это редкостная, гнусная чушь. И это – совершеннейшая неправда.

Я столько лет работаю с людьми, переживающими горе, и не перестаю поражаться – насколько же живучи все эти мифы. Пошлые, избитые, пустые фразы, маскирующиеся под некую «житейскую мудрость».

Именно эти мифы не позволят нам делать то единственное, что нам необходимо, когда наша жизнь вдруг переворачивается вверх дном: позволить себе горевать.

Вы знаете все эти фразы. Вы их слышали бессчетное количество раз. Вы, возможно, и сами их говорили. И все эти мифы хорошо бы уничтожить.

И я говорю вам совершенно прямо: если в вашей жизни произошла беда, и кто-то вам в той или иной форме говорит что-то вроде: «так должно было произойти», «ничего случайного не бывает», «это сделает тебя лучше», «что ж, это твоя жизнь, и ты за все происходящее в ней ответствен, и ты в состоянии все исправить», – у вас есть полное право выгнать такого советчика из своей жизни вон.

Горе – это всегда очень больно. Горе – это не только тогда, когда кто-то умирает. Когда люди расстаются – это тоже горе. Когда рушатся перспективы, когда умирает мечта – это горе. Когда обрушивается болезнь – горе.

И я без конца повторяю и повторяю слова, которые так сильны и честны, что способны сбить спесь с каждого осла, обесценивающего горе:

«В жизни случается много такого, чего исправить нельзя. С этим приходится просто жить».

Это сказала моя подруга Меган Дивайн, одна из тех немногих, кто пишет на темы утраты и эмоциональных потрясений так, что я подписался бы под ее словами.

Эти слова воспринимаются так болезненно и остро потому, что они бьют прямо в цель: в нашу пошлую, жалкую, низкосортную культуру с ее мифами о человеческом горе. Потерю ребенка не исправишь. И диагноз тяжелой болезни – не исправишь. И предательство того, кому ты доверял больше всего на свете – тоже не исправить.

С такими утратами нужно жить, нести этот крест.

Хотя эмоциональные потрясения и могут послужить толчком для духовного роста – но не всегда же так бывает. Такова реальность – часто она просто разрушает жизни. И все.

И беда как раз в том, что так происходит именно потому, что мы вместо того, чтобы горевать вместе с человеком – даем ему советы. Отделываемся общими фразами. Не находимся рядом с тем, кого постигло горе.

Я живу сейчас очень необычной жизнью. И я не шучу, когда говорю, что перенесенные мной утраты сами по себе не сделали меня лучше. Во многих отношениях они меня, скорее, ожесточили.

С одной стороны, те несчастья и утраты, которые я перенес, сделали меня очень чутким к боли других. С другой – они же сделали меня более замкнутым и скрытным. Я стал циничнее. Я стал жестче относиться к тем, кто не понимает, что утраты делают с людьми.

Но самое главное – я перестал мучиться комплексом «вины выжившего», преследовавшим меня всю жизнь. Этот комплекс породил и мою скрытность, и замкнутость, и уязвимость, и постоянный самосаботаж.

От моей боли никогда не избавиться, но я научился использовать ее во благо – при работе с другими. Для меня большая радость – то, что я могу быть полезным людям в беде. Но сказать, что все те утраты, которые я пережил, должны были произойти, чтобы мои способности полнее раскрылись – значило бы растоптать память о тех, кого я потерял, память о тех, кто страдал напрасно, о тех, кто столкнулся с теми же испытаниями, что и я в молодости, но не выдержал их.

И я не собираюсь этого говорить. Я не собираюсь выстраивать некие бредовые конструкции, подгонять жизнь под привычные нам лекала. Я не собираюсь высокомерно заявлять, что Господь даровал мне жизнь – мне, а не другим – чтобы я мог делать то, чем я занимаюсь теперь. И уж точно я не собираюсь делать вид, что я смог справиться со своими потерями, потому что был достаточно силен, что я «стал успешным», потому что «взял ответственность за свою жизнь на себя».